Блог > Вклад: Рассказ «Романтик» – о художественном мастерстве Горького

Рассказ «Романтик» – о художественном мастерстве Горького

Вторник, 08 ноября 2011, 19:21:47 | Армин Книгге

Немецкоязычный вариант записи здесь .

«Единство интересов хорошо-с... а откуда же одиночество и нестерпимая тоска подчас?» Вопрос задает столяр Фома Вараксин своей учительнице, милой барышне, которая знакомит рабочих в организованной партией кружке с «историей культуры». Молодая преподавательница на такие излияния сердца ученика реагирует с недоумением. Когда она, наконец, понимает, что подобыне «философские» познания Фомы являются, по существу, объяснениями в любви в ее адрес, она в высшей степени возмущена: «Неужели не стыдно вам видеть во мне только женщину?» – Данная запись посвящена мало известному рассказу, который тем не менее принадлежит к ключевым текстам писателя. В этой истории несчастной любви отражаются не только сложные взаимоотношения народа и интеллигенции, но и более широкая тема «русский человек и революция». Рассказ «Романтик» (1910 г.) одновременно принадлежит к тем произведениям писателя, которые свидетельствуют о большом таланте прозаика Горького.
__________________________________________________________________________

Исходя из репутации «буревестника»- Горького, сегодня может показаться невероятным, что рассказ «Романтик», вместе с «Мордовкой» и несколькими другими произведениями, относится к проекту продолжения романа «Мать», который не был осуществлен. Вторая книга дилогии должна была назваться «Сын», «Павел Власов» или «Герой» и была запланирована как продолжение жизненного пути рабочего вождя до первой русской революции. Намерение это укрепилось у писателя после его беседы с В.И. Лениным в 2008 году на Капри, в которой вождь революции высказал пожелание: «...теперь что-нибудь вроде 'Матери' надо бы». В трудной ситуации партии после поражения революции 1905 года такой проект обещал сильный толчок к партийной работе. Что Ленин думал о «Романтике», неизвестно, но можно предположить, что, если бы он познакомился с рассказом, был бы в отчаянии от этой фигуры и ее взглядов, представляющих набор известных горьковских «ересей». Господствуют там идеи «братского единения всех людей», евангельского милосердия и материнства, - в полную противоположность «разумной» партийной работе. Партия Ленина в сопоставлении с внутренним миром героя представляет холодный мир, враждебный элементарным потребностям человека. В письме В.А. Десницкому от 1933 г. Горький, ссылаясь на «Романтика» и другие произведения этого периода, отметил, что «они показывают, что с 'Сыном' я бы 'не сладил'». Названные произведения, действительно, свидетельствуют о существенном повороте в художественной концепции революционной тематики писателя. Прощаясь с амбициозным проектом создать огромный миф революционной борьбы, равноценный библейским преданиям о святых и великомучениках, Горький в «Романтике» и «Мордовке» возвращается к реалистическим традициям классической русской литературы. В фигуре Фомы Вараксина и его причудливых фантазиях о новом мире писатель, с одной стороны, пластично изображает крайне необычного отдельного человека на грани патологии, с другой стороны, представителя национально-типичных черт русской ментальности, встречающихся и в миллионной массе русского народа. Сюжет «Романтика» показывает, какой духовный потенциал спрятался в этой необразованной массе мужиков и рабочих, и одновременно наглядно демонстрирует безумность намерения устроить в этой стране социализм марксистского направления.

Жил-был Фома Вараксин, столяр, двадцати пяти лет, человек весьма нелепый: череп у него – большой, с висков – сжат, а к затылку – удлинен; тяжелый затылок оттягивал стриженую голову назад, Фома ходил по земле, вздернув широкий нос вверх, - издали казалось, что он хочет заносчиво крикнуть кому-то:
«Ну-ка, тронь, попробуй!»
Но при первом же взгляде на его расплывчатое лицо с большим ртом и глазами неопределенного цвета становилось ясно, что это идет парень добродушный и как бы радостно смущенный чем-то.



Пролетарский Мышкин

Может показаться невероятным, но этот «весьма нелепый человек», так бесконечно далекий от горьковского идеала «гордого человека», по типу все-таки является одним из любимых героев писателя, во многом герой даже является альтер эго писателя. И он поставлен в среду, для которой он совершенно не годится, в среду революционного рабочего движения с ее принципами рациональности, классовой борьбы и партийной дисциплины.
В процитированном начале текста сказано многое о герое, и одновременно появляется и характерный элемент повествовательного метода Горького: физио-психологический портрет при введении персонажа. Атрибут «нелепый», в первую очередь, относится
к наружности героя, к монструозной уродливости его черепа и к обусловленной этим манере держать себя. В физиологической нелепости, однако, отражается и несуразность, абсурдность его поведения и характера. Ничего здесь не подходит друг к другу. Вздернутый вверх нос, по видимости, указывает на заносчивость этого парня, но, по существу, эта выправка обозначает скорее его странность, оторванность от жизни. Черты его лица «расплывчатые», цвет глаз «неопределенный», однако, вопреки этой загадочности, каждый встречный сразу убеждается, что идет «парень добродушный».
Самая важная особенность его поведения названа в конце портрета. Возникает впечатление, что он «радостно смущенный чем-то», и это обозначает не актуальное состояние, вызванное каким-то переживанием или воспоминанием, а постоянный признак его души. Нормальным это поведение не назовешь, оно напоминает другого, гораздо более известного героя русской классики, князя Мышкина в романе «Идиот» Достоевского. Как герой Горького, Мышкин отличается этим постоянным, чаще всего радостным «беспокойством сердца», которое окружающим нередко кажется чудачеством или психической болезнью. Фома Вараксин, можно сказать, представляет собой пролетарского Мышкина.

«Народ! Вот тоже церковь...»

Что это за человек, мы узнаем из разговоров Фомы с товарищем по работе, Алексеем Сомовым. Сомов пять месяцев сидел в тюрьме и «много прочитал разных книг», чем объясняется его скептический взгляд на окружающий мир. Его зеленоватые глаза, как всегда у Горького, указывают на что-то чертовское в его характере. Алексей вводит Фому в кружок, где товарищ Марк рассказывает о рабочем движении на Западе. Фоме сразу понравились эти рассказы. Прижимая руку, пропитанную лаком, к груди, он разливается:
- Это я понимаю, Алеша! Это действительно! Существует... Это самое влечение к соединению человеков – это есть! Примерно я: мне всё равно – крестный ход, пожар, гулянье – вообще ежели где народ собрался, то меня туда нестерпимо тянет! Народ! Вот тоже церковь – почему я в церковь люблю ходить? Собрание душ потому что.

Ничего здесь прямо не указывает на социализм и рабочее движение, речь идет скорее о новой религии коллективизма. Сомов старается отговаривать товарища от такого рода представлений: «Это буржуазный предрассудок. Утопия. Надо знать историю культуры. Ты классовых противоречий не понимаешь». Это пройдет, надеется Сомов, «когда ты усвоишь идею». Но этим он вызывает у товарища только новый приступ энтузиазма: «Я ее усвоил! ...Ее-то я прежде всего и схватил. Теперь она для меня , как божья матерь всех скорбящих радость...: приидите ко мне все труждающиеся и обременненные – так? Она?» На возражение Сомова «Да ведь это, чудак ты, Евангелие», Фома отвечает: «Ничего не значит! Она, я так понимаю, везде одна и та же. Виды – разные, рисунок – разный, а образ один! Матерь любви она! Верно?» Теперь Сомов серьезно рассерживается на товарища: «Нет, ты глуп! Путаная у тебя башка, - навсегда это!»

Утопические проекты сведены к фантазиям чудака

Спор с Сомовым приносит в повествование комический тон, прежде всего столкновением двух резко противоположных стилей. Фома говорит на каком-то причудливом возвышенном языке, состоящем из смеси народных и церковных элементов, Алексей использует деревянный партийный жаргон. Тем не менее речь идет о серьезных вещах. Мы находимся в мире романов «Мать» и «Исповедь», которые преставляют попытки Горького создать квази религиозный миф революцинного движения, своеобразную религию социализма. В «Матери» этот миф сосредоточен в идее материнства, в «Исповеди» в идее народа, который создает нового бога («богостроительство»). Отблески обеих этих идей заметны в восторженных излияниях Фомы Вараксина. Но, по существу, рассказ «Романтик» показывает не продолжение, а отказ от больших утопических проектов. Новый мир, в романах символично осуществленный в братской, семейной жизни революционеров и чудотворной мощи коллектива, оказывается здесь сведенным к состоянию «радостного смущения» чудака, «романтика» Фомы Вараксина. И можно предвидеть, что этого человека в среде революционеров ждет не мало несчастий и разочарований.

Мышление в образах

В причудливых фантазиях Фомы, однако, выражается не только крайне странный характер отдельного человека. Фантазии эти одновременно отражают мир представлений миллионной массы «простых людей», отражают его даже в гораздо большей степени, чем у представителей «сознательного пролетариата» в окружении героя. Мечты простых людей о лучшей жизни неизбежно принимают те формы религиозного культа, которые им знакомы из церковной жизни и народного творчества. Другими средствами выражения народ не распоряжается, наука и мышление в абстрактных понятиях ему чужды. Таков и мир представлений Фомы. Далекий от всякой рациональности, он услышанные от преподавателей понятия немедленно переводит в конкретные, осязательные впечатления, что опять-таки производит комические эффекты. Слово «утопия» он связывает с глаголом «утопить», утопия рисуется ему кочковатым болотом, и по зябким кочкам идет, простирая руки вдаль, женщина с лицом богородицы, вся в белом. Понятия «культ» и «культура» представляются ему торжественным богослужением, подобным пасхальной заутрене, и одновременно мудрой наукой, решающей все проблемы жизни.
В тех же формах неуклюжей умственной деятельности героя обсуждаются и политические проблемы революционного движения, в частности вопросы борьбы и насилия. При этом он неождиданно выявляет способность к критическому анализу данных проблем. Конечно, нужны борьба, сопротивление, в этом он совершенно согласен с Сомовым, но все-таки остаются сомнения, относящиеся к человеку и его назначению: «Человек вообще – что такое? Разве я – долото? Ведь ежели, скажем, тобой долбить начнут, так ведь по тебе молотком стукают, - вот я насчет чего! Человек – не инструмент, - верно? И опять же: конечно – борьба! Но – апостольское-то, идея-то, которая всеобщая... всемирное примирение... чтобы на земле – мир и в человецех...».
Подобные дискуссии, как это часто бывает у Горького, отражают серьезные внутрипартийные разногласия, персонаж в таких случаях является своего рода маской, за которой прячется автор. Но в противовес такому подозрению Горький всегда поддерживает впечатление, что перед нами не абстрактный заместитель автора, а живой человек, незаменимый индивидуум со всеми своими особенностями:
«Говорил он много, восторженно захлебываясь словами и всегда глядя прямо в лицо собеседника мутным и точно пьяным взглядом. Каждая новая мысль, входившая в его сознание, вызывала у Фомы быстрый поток слов – он махал руками, негромко и радостно восклицая:
- Замечательно! Вот именно! Очень просто!


«Жить это – знать» - Товарищ Лиза преподает историю культуры

Что случается, если такой человек влюбляется? Нетрудно предсказать, что история не будет иметь счастливого конца. Тем не менее Горькому удается поддержать напряжение до неизбежной катастрофы и в течение этого процеса сохранить уважительное отношение к своему смешному герою.
Возлюблелнную Фомы зовут Лизой, именем милых девушек, известных из русской классики времен Карамзина и Пушкина. Маленькая, пухлая, голубоглазая барышня, гладко причесанная, с толстой косой, преподает в кружке рабочих историю культуры. Она посредством солидных знаний должна отучить своих учеников от предрассудков и суеверий всякого рода. У Фомы ее рассказы о молниях, тучах, закате солнца, о богатырях сказок и греческих богах, в которых он ничего не понимает, сначала вызывают чувство недоумения и жалости: она, по-видимому, первый раз занимается этим делом, значит, как было возможно поставить эту девушку на такое ответственное место? Но скоро он переходит в обычный тон благодушных мечтаний:
- А хорошо, брат Алеша, что вот приходит в нашу грубую компанию этакая маленькая личность, и – как замечательно это! – пожалуйте, вот что я знаю, не угодно ли послушать! О-очень хорошо!

После одной из лекций ему позволено сопроводить учительницу домой. На этой ночной прогулке по городу Фома, преодолев смущение, излагает «товарищу Лизе» свою мысль о роли «фантазий» в жизни человека, мысль, в которой нетрудно узнать эстетическую концепцию автора Горького. Только при помощи тех «наполнений» и «украшений», которые производит его воображение, человеку возможно терпеть свое иначе невыносимое существование: «Никаких утешений не имеется, у всякого одна подруга – голая судьба со страшным лицом нищеты и порока, как сказано в стихах поэта». Поэтому и нельзя осуждать пьяниц, заявляет Фома, ведь вино способствует фантазии. Но лучше, разумеется, помощь другого качества, книги в особенности. «И, конечно, когда подобные вам люди сойдут с вершины в большом количестве, - то обязательно это принесет в жизнь содержание, достойное человека...». «Жить это – знать» - этой формулой Фома заканчивает свою торжественную речь, а слушательница испытывает, наряду с неприятным чувством отчуждения, что-то вроде уважения к этому чудаку: «Жить это – знать! ... Вот именно, товарищ, - вы замечательно широко понимаете...»

«А ведь вы – романтик!»

В награду за его заинтересованность в истории культуры Лиза приглашает Фому к себе в целях индивидуального обучения. Скоро он появляется в большом доме в два этажа, с колоннами по фасаду (это,очевидно, дом родителей, о которых читатель ничего не узнает). Учение происходит в комнатке Лизы с книжными полками и белой постелью в углу. Кроме того отмечаются висящие по стенам фотографии писателей и ученых, людей с длинными волосами и мрачными лицами. Изображения этих людей в дальнейшем становятся чем-то вроде злых духов рассказа. Образ миленькой барышни в глазах героя все более приближается к этим господам и наконец сливается с ними в одно. Начинается этот процесс уже признанием Фомы, что он из книги, взятой у Лизы, прочитал всего две главы. В столярной мастерской было много срочной работы. Взамен пропущенных глав Фома рассказывает эпизод из своей жизни, который, по его мнению, наглядно доказывает фундаментальное значение солнца как центра космоса. Когда-то он сидел на обрыве и к нему подошла собака. Расстрепанное, жалкое животное села рядом и так же, как он, внимательно стал смотреть на пылающее солнце и великолепную игру его лучей: «А мы, человек и собака, - смотрим, знаете. Собственно говоря, товарищ, ведь достоверно не узнано, что такое собака , например, и какое у нее отношение к солнцу? /.../ Но – почему же собаке не понимать значение солнца, если она чувствует тепло и холод и может смотреть на небо?»
Замечая в глазах слушательницы признаки утомления, Фома просит прощения за его лишнюю болтовню, но Лиза его торопливо останавливает: «Ах, что вы! Вы говорите так интересно. Я ведь только принялась за работу, мне очень важно знать психику людей, которые... людей вашего класса». Фома в восторге от этого поощрения и сразу принимается за дело объяснить Лизе душевное состояние своих классовых собратьев. Получается своего рода собирательный портрет (и автопотрет), довольно близкий той жалкой собаке, которая рядом с ним смотрела на солнце. Все они одиноки и несчастны, хотя у каждого была мать и «привычка к ласке»: «Не добро человеку жить едину! /.../ Единство интересов хорошо-с... а откуда же одиночество и нестерпимая тоска подчас?»
Нужно отметить, что ни слушательница, ни сам говорящий здесь не думают о любви в смысле эроса, хотя излияния героя по словам и по смыслу похожи на любовное предложение. Фома не осознает, что он влюблен, он пребывает на своей привычной линии философских размышлений. На уровне любовной истории это новый комический эффект, но в плане авторского дискурса с читателем речь идет о другом: о несовместимости интимной жизни личности с потребностями революционной идеологии. Что человеку действительно важно и необходимо, это, по убеждению героя, не его интересы и права. Прежде всего человеку хочется «выговорить свою душу, показать ее в полном, праздничном облачении, всю, во весь рост».
Лиза отрицательно реагирует на эту тираду, а именно на политический аспект этой жалобы (о другом она пока не подозревает). «А ведь вы – романтик!» восклицает она в тоне сожаления и неодобрения. Романтизм здесь равнозначен политической незрелости. Признания Фомы свидетельствуют о неудаче ее учительской деятельности. Этот человек оказывается безнадежным случаем.

«До полного»

Сомов, который все время следил за товарищем, Фоме прямо в лицо говорит, что он влюблен, и предупреждает его об опасных последствиях такой связи. Он сам в тюрьме связался с «девицей-интеллигенткой» и тяжело переживал несчастный конец этой истории. В ночном разговоре товарищей одновременно выясняется, что Сомов друга, несмотря на раздражение о его «путанной башке», по-своему уважает: «Нравится мне, что ты такой, вроде ребенка: что знаешь, в то и веришь...» У Фомы это признание вызывает новую волну восторга и целый доклад о взаимоотношениях веры и знания, в котором опять отражаются идеологические проблемы революции русского типа. Впереди всего – знание, но знание и «мать веры», оно «рождает» веру, и без веры ничего не состоится. Партийные деятели часто просто не верят в силу знания, заявляет Фома, оттого и выражаются против веры вообще. В этой странной диалектике герой рассказа по-своему решает вопрос о религиозных источниках русского коммунизма.

Констатация Сомова, что он влюблен, поражает Фому как неожиданная новость. Но вместо того, чтобы последовать предупреждениям товарища, он бросается безудержно в упоение любви: «Нет, я уж до конца дойду, до полного, если так!» (В некторых ранних изданиях рассказ вышел под заглавием «До полного»). Фома решается девушке сделать предложение, на его языке это значит, «спрошу о полном единении». Ему рисуется простая, милая жизнь с маленькой, умной и сердечной женой в окружении своих людей, товарищей. Даже возможная в будущем политическая ссылка входит в эту идиллию, ссылку супружеская пара проведет в маленькой деревеньке, занесенной снегом до крыш, где они будут погружены в совместное изучение мудрых книг.
Фома немедленно приступает к делу. В воскресенье он надевает рубаху с накрахмаленной грудью, свой лучший пиджак и идет к Лизе. Приветствует он возлюбленную загадочной формулой: «До полного!» Она долго не может понять, в чем дело, Фома как будто говорит не от себя, а от имени рабочего класса: «Вы знаете нас, меня и всех, - идите к нам, с нами до полного единения!» Когда Лиза, наконец, поняла, о чем идет речь, она в отчаянии:

- Господи, какая глупость! – услыхал он подавленный, обиженный возглас. – Какая пошлость!
Фоме показалось, что кто-то незаметно подскочил к нему и закрыл ему рот так крепко, что в груди сразу остановилось сердце и стало невозможно дышать.
- Как вам не стыдно, Фома! – слышал он возмущенный, тихий голос. – Это же – ужасно, слушайте! Это – глупо, - неужели вы не понимаете? Ой, как нехорошо, как нехорошо!
Ему казалось, что девушка уходит в стену, прячется в портретах – и лицо ее становится такое же серое, мертвое, как на фотографиях, около ее головы и над нею. Она дергала себя за косу одною рукою, а другой отталкивала воздух перед собой и, всё сокращаясь, говорила тихо, но резко:
- Неужели не стыдно вам видеть во мне только женщину?
Фома забормотал, разводя руками:
- Почему же? Я – не женщину, а вообще... как люди, мы с вами...
- Какое же это товарищество? – спрашивала она.- Как же я теперь должна буду смотреть на вас? За что вы меня оскорбили, за что?



На пути домой Фома находится в состоянии тупой растерянности, беспомощный от полного непонимания ситуации. Мимо проходит похоронная процессия, рядом с гробом бежит, поджав хвост, маленькая серая собачка, символ одиночества как та собака, которая вместе с героем смотрела на солнце. Рассказ кончается недоуменным вопросом Фомы: «Почему – стыдно?»


Революция и человечность

Нельзя сказать, что Горький в поведении Лизы осуждает высокомерие и бессердечность интеллигенции в обращении с народом. Молодая женщина сама находится в состоянии растерянности и беспомощности. Приученная к суровым принципам партийной морали, она должна воспринять поступок Фомы как тяжелое оскорбление. Быть желанной женщиной, это - пошлость. Фома своим предложением грубо нарушил закон товарищества, и ему за это должно быть стыдно. На уровне дискурса автора с читателем этот конец тем не менее выражает уничтожающее суждение об этом мире «суровых учительских лиц»: в нем нет места проблемам интимной жизни личности. Это относится не только к сексуальности. В причудливых фантазиях героя рассказа выявляются элементарные потребности личности: быть свободным от давления общественности; выражать свою индивидуальность; быть замеченным как человек со своими мыслями и эмоциями, своей тоской и своим одиночеством.
Дефицит этих элементарных потребностей обнаруживается на обеих сторонах сложных взаимоотношений интеллигенции и народа. Изобразить эти отношения в сюжете несчастной любви было удачным решением художника Горького. Он осуществил эту идею и в других произведениях, особенно впечатляюще в романе «Жизнь Матвея Кожемякина».
В рассказе «Мордовка» к этим проблемам добавляется семейная жизнь. Слесарь Павел Маков – в отличие от «романтика» разумный и солидный человек – живет в изнуряющем конфликте между его партийной деятельностью и обязанностями в семье. Жена его поэтому ненавидит, ревнует его к «товаркам», которые ночами по собраниям шляются. Маков убегает из этого семейного ада в объятия женщины («мордовки»), которая его искренно и самоотверженно любит. Знаменательно, что она – в этом похожа на «романтика» Фому Вараксина – выражает свой взгляд на политику в религиозных понятиях и образах. Руководители рабочего движения для нее святые и великомученики, она молится за них. Маков может с ней говорить о своих личных проблемах, что невозможно в кругу товарищей: «Неловко, стыдно говорить о своем, личном, а молчишь о нем – мешает оно!»

«Романтизм» – это человечность

Что обозначает понятие романтизма в «Романтике»? Это, без сомнения, не та революционная романтика, которая вошла в определние социалистического реализма и обозначала пророчествующее изображение светлого будущего в настоящем. В образе официального, «советского» Горького романтизм этого типа играл существенную роль. Принцип этот, действительно, характеризовал художественную концепцию романов «Мать» и «Исповедь». Но это нельзя сказать о «Романтике». Там речь идет о том, что в партийном жаргоне обозначалось как «реакционный романтизм» и в основном совпадало с разговорным значением этого слова. Фома Вараксин мечтатель не от мира сего с душой ребенка, его умственной деятельностью руководствует сердце, не разум; средствами выражения ему служат религиозные образы и мифы. Хотя он по характеру является воплощением доброты и миролюбивости, он с точки зрения партийной дисциплины опасный еретик. Восклицание Лизы «А ведь вы – романтик!» произносится с интонацией разочарования и неодобрения.
Все эти черты пролетарского Мышкина в той или иной форме встречаются и в личности и поведении Максима Горького. Нетрудно себе представить, что писатель в разговорах с Лениным не раз слышал этот упрек: «А ведь вы – романтик!» Романтизм в этом контексте обозначает не что иное как человечность в широком смысле, гуманность, с партийной точки зрения черта лишняя и вредная..

Горький – большой художник

«Романтик» и «Мордовка», однако, свидетельствуют не только об идеологических разногласиях между писателем и партией, но и о качестве Горького-рассказчика. Произведения эти относятся к тем текстам, которые можно привести, когда очередной раз говорится о слабости художественных способностей Горького, о его незаслуженной мировой славе, которая основывается только на его пестрой биографии. Мнение это в наши дни уже не может считаться общепринятым, но оно все еще довольно распространено, и за ним стоят большие имена. Высказал его еще Чехов (в письме А. Сумбатову от 1903 года): «По-моему, будет время, когда произведения Горького забудут, но он сам едва ли будет забыт даже через тысячу лет». Прошло со времен этих слов пока только сто лет, и Горький, действительно, не забыт. Но кем же является сегодня «он сам»? Исчезла его мировая слава, которой он в начале прошлого века превзошел всех современников, исчез революционер Горький, которого международные протесты освободили из Петропавловской крепости, исчезли по большей части имена улиц и городов в его честь и бетонные памятники советского времени. Остались одни его книги, очень разные по тематике и не все первосортного качества, но среди них целый ряд важных, не только исторически значительных произведений, начиная с босяцких рассказов и заканчивая «Жизнью Клима Самгина». «Сам Горький» сегодня выявляется из одного этого крайне разнообразного творчества. В целом оно представляет противоречивый, но впечатляющий автопортрет большой личности, в которой отражается Россия двадцатого века. Рассказ «Романтик» является одним из ярких свидетельств о той «огромной силе», которую Чехов чувствовал в Горьком (в процитированном выше письме).

О художникe Горьком и о качестве его прозы говорится во многих записях этого блога, к ним относятся, в частности, «Любопытство», «Предательство» и «Озорники» из категории 'ключевые слова', «Большая книга – 'Жизнь Клима Самигина'», «О 'двойственности' Горького»

Текст рассказа «Романтик» по изданию: Полн. собр. соч. Худож. произв. в 25 т., Т. 8. М., 1970. С.374-393.

Категория: Россия и россияние - самоидентификация

ДОБАВИТЬ КОММЕНТАРИЙ

Комментарии можно оставлять через функцию КОНТАКТ.

Der unbekannte GorkiМаксим Горький

netceleration!

Начало страницы