Блог > Вклад: Мой Горький

Мой Горький

Понедельник, 05 ноября 2007, 16:48:42 | Армин Книгге

Начало моего увлечения Горьким восходит к семидесятым годам прошлого века. Чем именно творчество Горького могло в это время возбудить интерес тридцатилетнего специалиста–литературоведа, научного сотрудника кафедры славистики в одном из стандартных университетов Западной Германии? Знание русского языка и условия научной деятельности здесь мало что объясняют. Наоборот – с точки зрения унверситетской карьеры выбор такого предмета как главного оказался бы крайне неудачным. Горький в западном литературоведении вследствие его сотруничества со Сталиным был практически исключен из канона русской литературы. В условиях холодной войны его творчество принадлежало как бы законно советской пропаганде, и там его и следовало оставить. В остальном он был просто «плохим писателем», его давняя мировая слава считалась – вслед за Буниным – «беспримерной по своей незаслуженности». Увлечение Горьким в такой обстановке не могло не указать на одно из двух: на склонность к политическому радикализму или на дурной вкус в литературе – или одновременно на то и другое. Предметами для моих квалификационных работ (докторской и габилитационной) я поэтому выбрал темы вне всякого подозрения и, казалось бы, как нельзя дальше от Горького. Первая была посвящена поэзии Владимира Соловьева и ее влиянию на творчество младших символистов А. Блока и А. Белого, вторая – истории восприятия пушкинского «Медного всадника» в русской критике (с подзаголовком «Бунт или смирение»).
Горького, точнее «Жизнь Клима Самгина», я читал в это время как бы для себя, почти втайне, и его «прощальный» роман оказался каким-то странным образом близок моей тогдашней личной ситуации. Нужно напомнить: семидесятые годы – это было в общественности ФРГ и особенно в университетах время бурных преобразований, отдаленно сравнимое с устремлениями шестидесятников в Советском Союзе. Молодые люди, в большинстве студенты университетов, возмущались «реакционным» духом своих отцов, т.е.духом аденауэровской демократии и скрытыми в ней остатками «фашизма». Они мечтали если не о мировой революции под знаменами Мао Цзэдуна и Че Гевара, то о радикальном перевороте в Германии и Западной Европе, результатом которого должна была бы антифашистская «пролетарская» демократия. Местом действия этой революции являлся прежде всего университетский campus, роли эксплуататорской буржуазии и угнетенного пролетариата отдавались профессорам и студентам, борьба между ними разыгрывалась в традиционных формах классовой борьбы: массовые митинги, протестные декларации, демонстрации и «забастовки», насильственное вторжение бунтарей в заседания университетских учреждений и аудитории и т.д.
В незавидном положении между молотом и наковальней находились т.н. научные сотрудники, та группа, к которой принадлежал и я. Как служащие мы подлежали распоряжениям наших «работодателей», т.е. университеского управления и профессоров. От доброй воли последних зависела дальнейшая профессиональная судьба каждого из нас. Тем не менее большая часть научных сотрудников, в том числе и я, относились к протестам молодых с сочувствием, иногда открыто солидаризировались с ними. Многое из того, что составляло содержание студенческих протестов, мы знали хорошо по собственному опыту. Соответственно яростны были реакции «начальства» на такие нарушения лояльности со стороны сотрудников. Но и отношения к бунтарям отнюдь не развивались в безоблачной атмосфере взаимного понимания и солидарности. Студенты нас считали помощниками ненавистной им власти и не верили в искренность нашей солидарности с ними. Нас, старших, отталкивало от них прежде всего все нарастающее доктринерство в их декларациях и легкомысленное отношение к проблемам насилия и лжи. Несогласия в вопросах такого порядка приводили к ожесточенным спорам не только со студентами, но и внутри нашей группы, нередко они принимали формы личных обвинений и оскорблений. Сегодня многие из нас вспоминают это время не только как период исключительно интенсивной, бурной жизни (что оно , несомненно, и было), но и как время болезненных переживаний и состояния подавленности. И как раз в этой ситуации писатель Максим Горький мне в «Жизни Клима Самгина» представил хаотичный мир предреволюционной России. Все, что в моем окружении происходило в сравнительно безобидных формах, почти как детская игра, в горьковской России происходило всерьез как роковой исторический процесс: что-то вроде постепенного сумашествия обеих сторон, общества и государства, в ходе которого ожесточенные споры о перспективах страны переходили в революционный террор и соответствующие реакции власти, т.е. в кровавую гражданскую войну. Многое в этой лихорадочной атмосфере казалось мне хорошо знакомым, но ближе всего мне была ситуация героя, Клима Ивановича Самгина, единственного человека в романе, мысли и чувства которого проходят открыто перед глазами читателя. Его душевное состояние постоянной подавленности казалось мне вполне понятным: он «засыпан чужими словами», все стремятся «накричать в уши ему что-то свое», так что он ощущает себя как «пустоту», в которой «непрерывно кипят слова и мысли». Ничуть не удивительно казалось и то обстоятельство, что охранник Попов возбудил в Самгине больше симпатии чем большевик Кутузов, потому что у первого он чувствует какой-то настоящий интерес к своей личности, а Кутузов смотрит на него только как на инструмент его политических акций.
Мне было, конечно, известно, что такое сочувственное отношение к герою не соответвует намерениям автора романа, что мне следовало бы относитья с отвращением к этому «интеллигенту средней руки» и к истории его «пустой души». Но я сознательно отказался следовать авторским указаниям, и эта читательская непокорность казалась оправданной очевидной близостью автора к своему герою, который на каждой странице – прямо или косвенно – смотрит глазами Горького, говорит его словами и передает его опыт. «В центре стоит человек мне чужой» – это определение Горького требует и допускает разноречивые нтерпретации. Ведь не исключено, что этот «чужой» по существу является частью самого автора, что в нем воплощены те черты типичного интеллигента, которые Горький-революционер с ужасом в себе замечал и которые он посредством своего нелюбимого героя хотел «истребить». «Жизнь Клима Самгина» с такой точки зрения представляет собой акт самоисправления через самонаказание. Можно здесь говорить об общем признаке русской интеллигенции, о ее «суицидальных тенденциях» (А. Эткинд), но проблема охватывает более широкую, сверхнациональную проблему культуры ХХ века: художник и власть, писатель и коммунизм.
Итак, первая моя встреча с писателем была встречей с «еретиком» Горьким. Трудно было осознать, что писатель одновременно с «Климом Самгиным» переписывался со Сталиным и выступал в «Правде» и «Известиях». Здесь какое-то противоречие, вызывающее жуткое впечатление. В дальнейшем я открыл целый ряд других «интересных» сторон этого автора, и все они были связаны с этим основным качеством «двойственности», отражающей наряду с его прописными истинами глубокий скепсис знатока жизни. Это касается его образа человека (с большой и с маленькой буквы),так же как его отношение к религии и марксизму, к русскому народу, к крестьянству и многим другим «больным» вопросам российской истории.
Тексты Горького читаются как-бы законно и неизбежно в идеологическом и политическом ключах. В этом автор сам виноват, излишняя политизация в связи с навязчивым дидактизмом принадлежат к его главным художественным грехам. Тем не менее у него как художника и немало достоинств Наряду с общепризнанным качеством его литератуных портретов к им относится, на мой взгляд, специфическая «русскость» его стиля, в которой высказывается опыт его неисчислимых встреч с «русскими людьми». Нравятся мне особенно его портреты «простых» людей – преимущественно людей «недоделанных» – способы описания их физиогномий, телесного сложения и походки «по земле», медленная работа их «тяжелых дум» и т.п. Поражало меня всегда то обстоятельство, что этот продолжатель традиции Лескова в его поздних вещах с не меньшим знанием дела занимается внутренней жизнью современного интеллигента, работой его мозга и его чувств. Это мне кажется доказательством большого таланта.
Вопрос о «величии» Горького был всегда спорным и, может быть, навсегда останется таковым. Горький, по словам Б. Парамонова, «вызывает смешанные чувства – как сама Россия.». Именно поэтому я считаю, что горьковское наследие обещает и русскому читателю наших дней неожиданные впечатления и познания об истории России ХХ века и о национальной судьбе в широком смысле.
В области науки мой личный интерес направлен на многосложную историю восприятия творчества Горького, которая в постсоветской России вступила в новый, не сравнимый ни с каким из предыдущих, период своего существования, начиная с начала ХХ века. Кто сегодня в России читает Горького и что он там находит? Подтверждение своей ностальгии по Советскому Союзу или новые импульсы в поисках другой, не избитой стереотипами национальной идентичности? Не скрываю, что мои симпатии на стороне читателей второго варианта.

Публикации автора о Горьком (выбор)

Maksim Gor’kij: Das literarische Werk, Muenchen 1994 (Quellen und Studien zur russischen Geistesgeschichte, 13)

Der Autor und sein Held. Maksim Gor’kijs Roman „Zizn‘ Klima Samgina“ im Kontext des modernen europaeischen Romans. Zeitschrift fuer Slavische Philologie, XLVIII, 1988 (Доклад на русском языке на Х-ом Международном Съезде Славистов в Софии)

Gor’kij – ein Surrealist? Zu einer Ikonographie des Phantastischen im spaeten Erzaehlwerk. Zeitschrift fuer Slawistik, 36, 1991.

Образ Марины Зотовой и проблема релгиозного сознания в романе М. Горького «Жизнь Клима Самгина»//Горьковские чтения 1995 г., Н.Н. 1996.

Клим Самгин и Юрий Живаго: проблема личности в романах М. Горького и Б. Пастернака//Горьковские чтения 1998 г., Т. І, Н.Н. 2000.

Новый или «вечный» Горький? О проблемах реинтерпретации личности и творчества писателя// Горьковские чтения 2002, Н.Н. 2004.

Категория: Введение

ДОБАВИТЬ КОММЕНТАРИЙ

Комментарии можно оставлять через функцию КОНТАКТ.

Der unbekannte GorkiМаксим Горький

netceleration!

Начало страницы