Блог > Вклад: "Венок А.М. Горькому"

"Венок А.М. Горькому"

Пятница, 03 сентября 2010, 23:21:22 | Леонид Леонов

В данной записи перепечатана заключительная часть речи писателя Леонида Леонова на торжественном заседании, посвященном 100-летию со дня рождения А.М. Горького, произнесенной 28 марта 1968 года в Кремлевском Дворце Съездов. Текст по изданию: Леонид Леонов, Собрание сочинений в десяти томах, Том десятый, Издательство «Художественная литература», М.: 1972 г., С. 347-364, здесь 362-364.

«Венок А.М. Горькому» – уникальный документ в истории восприятия личности и наследия Горького. Леонов, в то время один из первых писателей Советской России, перед высокими представителями партии и государства предложил своеобразную концепцию личности и творчества А.М. Горького, которая отличается бескомпромиссной аполитичностью. Из фрагментов воспоминаий и размышлений о жизни и творчестве писателя Леонов создает образ человека, который во всех разновидностях своей деятельности - «трибун, поэт, бунтарь, отец и наставник Человеков на земле» - по существу вел одинокую жизнь художника, который ничему не обязан кроме своей совести.
Обстоятельства выступления Леонова и возможные интерпретации текста обсуждаются на страницах этого блога в записи Горький и Леонов – антиподы или братья по духу?

В предыдущих частях речи воспоминания о встречах с Горьким меняются с размышлениями автора о фундаментальных проблемах существования художника и общественного деятеля. Речь идет, в частности, о всеобъемлющей личности писателя; о вполне заслуженной славе его художественного творчества; о его «религии человека»; о его месте в ряду русских «просветителей»; о его выступлениях в защиту независимости художника; о глубоких сомнениях в смысле собственного творчества, переживаемых в кризисных ситуациях. В заключительной части докладчик рассказывает о ключевом событии в жизни молодого Алексея Пешкова, о встрече с книжным сундуком повара Смурого («В людях»). В этом случайном собрании более или менее экзотических изданий находились и сочинения Александра Пушкина. Имя первого русского классика становится исходным пунктом рассказа о «мучительной процедуре поэтического посвящения», которой подвергается молодой Пешков по прочтении пушкинского стихотворения «Пророк».

Я потому обращаюсь к этому дорогому для нас имени, что, конечно, поверх прочего книжного добра в заветном смуровском судучке находились и сочинения Александра Пушкина.
Имеется в виду величайшее, на мой взгляд, во всем нашем девятнадцатом веке стихотворение. Ему взволнованным тоном готовности к смертному жребию, почти в самый канун рокового поединка, вторит Лермонтов, его так ценит Толстой и при всяком подходящем случае, бледнея и задыхаясь, читает Достоевский. Произведение это, донесшее до нас печать трагической опаленности, решимости во что бы то ни стало выполнить долг перед людьми, поразительно еще и тем, что создано автором в двадцать семь лет, надо полагать – под свежим впечатлением только что с ним самим происшедшего кровавого преображенья. Невольно приходит на ум, - не потому ли проницательная николаевская цензура выпустила его в свет, что участие упоминающего там ангела в наивысшем иерархическом ранге как бы исключало содержащийся в нем неблагонадежный умысел.
Стихотворение носит название «Пророк», что является латинским аналогом «поэта». В нем последовательно изложена мучительная процедура поэтического посвящения. Не исключено, что черновой проблеск будущего литературного имени подсознательно возник у Алексея Пешкова тотчас по его прочтении. Допускаю даже, что вскрикнул от боли на той пятнадцатой строке, где рассказано, как –
...он к устам моим проник
И вырвал грешный мой язык,
И празднословный , и лукавый,
И жало мудрыя змеи
В уста замершие мои
Вложил десницею кровавой.
Будь моя власть, я бы ввел обязательное произнесение этой строфы хором на всех наиболее значимых «ассамблеях» писателей!... Оговорюсь: никого не должно смущать уподобление литературного дара упоминаемому здесь непривлекательному существу с довольно сомнительной репутацией. Во благовременье употребляемый яд змеи не только не вредит здоровью, напротив – даже лечит, а в эмблеме медицины она изображается над особо широкой чашей, чтобы ни капли не пролилось зря. Подтверждается также, что, несмотря на губительное действие сего злокозненного вещества, оно жизненно необходимо и в литераторском обиходе. Наделенное свойством в чистом виде умерщвлять наповал, оно при недобросовестном употреблении в литературе способно производить ублюдков для умерщвления других, но понудительное удаление его из чернил может вызвать длительное замирание самой литературы. Зато в разбавленном виде, сообразно рецептуре веками проверенной эстетической фармакопеи, это и есть та могущественная целебная горечь, в равной мере обеспечивающая величие нашего искусства и нравственное здоровье нации, а следовательно, и крепость общественного организма. Все книги писателя Горького и впрямь отменно горьковаты для ума, и не в том ли состояла их животворная гормональная сила?
Почему-то горьки на вкус все наиболее знаменитые лекарства с классическим «сабуром» во главе; от века отзывал полынкой богатырский и тоже кислым квасом запиваемый хлебушко российского земледельца, и, уж конечно, на свете нет аромата сытнее для души, чем горьковатый дымок над костерком, и что-то не помнится, чтобы в лучших, признаться, весьма унылых порой наших песнях когда-либо восхвалялась утешная сладость сахара-рафинада, от злоупотребления которым, по глазастой народной примете, родятся весьма хилые да золотушные детки. Недаром, все о той же неподкупной мудрой горечи говорит и начертанная на могильной плите Гоголя вещая цитата из «горького» Иеремии, насмерть побитого камнями за обличение царей и толпы. Вот в какую дремучую даль уводит нас родословная этого вернейшего средства от исторической слепоты, катализатора гражданских добродетелей, благородной присадки и на лемех плуга, и на боевое лезвие – «горечи». Пожалуй, и в наши дни, на проходе через томительно жгучую неизвестность, горькое да упреждающее словцо куда полезнее усыпительных гуслей. Оно, правда, и струна Боянова, коли добротного качества, и шашка чапаевская творятся все из того же, огневую закалку прошедшего металла, да не всякие уста златые смогут в грозный день заменить дедами проверенную златоустовскую сталь. Не за эту ли целительную горечь волна признанья всенародного подняла Максима Горького столь высоко над современниками и на гребне своем донесла до наших времен?
...И еще настанет когда-нибудь, уже без нас, очередного столетия точно такой же вечер. Другие, еще не вошедшие, еще не родившиеся, заполнят ваши места в этом зале, но как бы ни было бесценно их время, немыслимо, чтобы периодически они не вспоминали бы о нас с вами, которые затратили во имя их, завтрашних, столько жизней, жаркого пота и вдохновений: себя! Не будем льститься чрезмерной надеждой: по собственному опыту известно нам, насколько необязательны для потомков дедовские кумиры и привязанности. Но только всякий раз, оглянувшись на наш век с его незатухающим заревом великих битв, эпохальных сожжений и бивачных костров на пути в землю обетованную, они среди прочих исполинских теней, на фоне пламенеющего неба, различат и характерную сутуловатую фигуру Максима Горького... Из-под козырька прижатой ко лбу ладони, с той же неповторимой, чуть иронической ободрительной улыбкой он будет испытующе всматриваться вослед им, все вперед и дальше уходящим поколеньям, в которые он так верил – трибун, поэт, бунтарь, отец и наставник Человеков на земле.

Категория: Спор о Горьком

ДОБАВИТЬ КОММЕНТАРИЙ

Комментарии можно оставлять через функцию КОНТАКТ.

Der unbekannte GorkiМаксим Горький

netceleration!

Начало страницы