Блог > Вклад: В поисках "целостной концепции" в творчестве Горького

В поисках "целостной концепции" в творчестве Горького

Пятница, 19 марта 2010, 11:39:39 | Армин Книгге

В поисках

Рецензия на книгу: Концепция мира и человека в творчестве М. Горького. Серия «М. Горький. Материалы и иссследования». Вып. 9. М.: ИМЛИ РАН, 2009 г. - 448 с.

В конце своей статьи «Концепция личности в системе философско-эстетических взглядов М. Горького» Лидия Спиридонова спорит с критиками, обвиняющими писателя в конформизме и поддержке террора в стране: «В 1930-х годах гуманистическая концепция личности, лежавшая в основе философии и творчества Горького, претерпела изменения, но это не значит, что писатель стал певцом неоправданного насилия»(38). Хотелось бы в этом месте узнать, какие именно изменения претерпела концепция личности писателя, и можно ли допустить, что Горький, не будучи певцом насилия неоправданного, все-таки воспел «оправданное насилие»? К сожалению, вопросы эти в статье не обсуждаются; последний период деятельности Горького, по существу, уже вне поля зрения исследователя. Автор только в категорической форме подтверждает известные из предыдущих публикаций тезисы: неприятие «буржуазного гуманизма» было обусловлено духом «суровой эпохи войн и революции»; «суровые меры» были оправданы необходимостью защиты первого в мире государства трудящихся; провозглашенная Горьким «пролетарская ненависть» относилась исключительно «к врагам (а не невинно осужденным людям!)»; одновременно писатель «защищал от несправедливой критики всех гонимых, спасал от смерти осужденных, пытался сдержать политический террор, осуждал принудительную коллективизацию». Тем самым Горкий, по мнению автора, «боролся за Человека не менее активно, чем в огненные годы революции и гражданской войны».

Нужно ли указывать на то, что каждое из этих заявлений в свете общеизвестных сегодня сведений о Горьком и о Советской России может – и должно! – вызвать сомнения и возражения? Последний из приведенных тезисов означает таким образом, что между Горьким, автором «Несвоевременных мыслей», и публицистом тридцатых годов нет существенных разногласий. Приведу в качестве примера слова Горького о философе Алексее Лосеве, который сегодня справедливо считается одним из самых значительных мыслителей двадцатого века. Раздражение Горького Лосев вызвал изданием нелегальной брошюры, в которой он, между прочим, заявил: «Россия кончилась с того момента, как народ перестал быть православным». В статье «О борьбе с природой» (1931), опубликованной одновременно в «Правде» и «Известиях», писатель назвал философа «идиотом», который, если бы был «мало-мальски нормальным человеком», понял бы, какие глупости он там опубликовал, «понял бы и – повесился». В дальнейшем писатель причисляет Лосева к тем людям, которые «опоздали умереть, но уже гниют и заражают воздух запахом гниения» (Г-30, 26.189-190). Это не просто полемика с политическим оппонентом. В выборе слов явно выражается желание не только унизить адресата, лишить его своего достоинства, но – хотя бы только словами – физически уничтожить, «истребить» его. Лосев был – не без влияния этих высказываний Горького - приговорен к лагерному заключению. Не будем умалчивать, что Горький был причастен и к досрочному освобождению философа. Но это противоречивое поведение только лишнее доказательство того, что с писателем-гуманистом, человеком большого морального авторитета, произошло какое-то существенное изменение, требующего объяснения. Может быть, писатель так ожесточенно обрушивался на людей типа Лосева потому, что они принадлежали той сфере «буржуазного гуманизма», которой он сам был близок. Это можно понять как попытку самоочищения от «вредных» пережитков собственного сознания. Нечто подобное происходило в процессе создания «Жизни Клима Самгина». Но несмотря на любые возможные причины, трудно спорить с тем, что писатель в роли глашатая «пролетарской ненависти» предавал такие существенные принципы своего мировоззрения как уважение к достоинству каждого человека, отрицание применения насилия в процессе воспитания, и веру в свободу как высшую ценность в процессе создания Человека. Напомним один из лозунгов, характерных для Горького тридцатых годов: «Культура есть организованное разумом насилие над зоологическими инстинктами людей.» («Гуманистам») В том же месте писатель допускает, что политическая система Советской России является «диктатурой», но в этом режиме «диктаторствует ... концентрированная энергия, организованная гением Владимира Ленина и силою разума его учеников, его друзей». В адрес Альберта Эйнштейна и Генриха Манна, подписантов протеста против казни сорока восьми подсудимых, обвиняемых в «организации пищевого голода», он выражает свое удивление по поводу того, что они, грамотные люди, «находят возможным и удобным верить пошленькой сказке о том, что в Союзе Советов единоличная диктатура» (Г-30, 25, 238-239).

В контексте таких документов один из тезисов автора обсуждаемой статьи приобретает парадоксальное звучание: «Необходимым условием появления «нового человека» писатель всегда считал приобщение к истокам общечеловеческой культуры и следование великой идее. Не вина писателя в том, что эту идею исказили, и она не осуществилась полностью». Нет, Горький сам добровольно и активно содействовал «искажению» гуманизма своих ранних лет. И не менее странным и парадоксальным должно показаться утверждение исследователя, что в «советском человеке» воплощалась горьковская идея «Человека с большой буквы».

В другом месте статьи Спиридонова цитирует из неопубликованного письма Горького поэту Николаю Тихонову, в котором писатель высказывает несогласие с известной строкой: «Гвозди бы делать из этих людей...». «Для меня Человек – не только материал истории, он – ее творец», заявляет Горький. «Из людей всегда делали гвозди, чтобы скреплять клетку государства и общества, и если революция продолжает эту же циническую работу искажения человека, – ради чего? Ведь все в человеке , все для человека...» Можно ли предположить, что человек такой прозорливости как Горький не предвидел опасность, что и новое Советское годударство продолжает свою привычную и циническую работу – делать людей инструментами интересов власти? После возвращения в Россию писатель в своих выступлеиях неутомимо провозглашал, что рабочие и бывшие крестьяне в Советской России стали свободными «творцами» своего государства и своей судьбы. Можно полагать, что Горький искренне верил в этот тезис, принимая желаемое за реальность. Но можно ли нам, сегодняшним исследователям жизни и творчества Горького, присоединиться к такому суждению?

Во избежание недоразумений: Я не намерен вести полемику с респектабельной и заслуженной представительницей традиционного горьковедения. Отмечу, напротив, с сожалением, что процитированные высказывания находятся в конце солидной и содержательной работы. В предыдущих частях автор предлагает богатый материал и интересные анализы по возникновению и развитию концепции личности в творчестве писателя. Укажу только на конкуренцию разных концепций «нового человека» как ценностного понятия в начале двадцатого века, на идентификацию философских источников идеи «Человека» и на связь этой концепции с изучением национального характера. Должное внимание уделяется и изменениям «человекопоклонничества» Горького в 1920-е годы, когда в рассказе «Герой» и других произведениях «развенчивается» само понятие сильной личности. Но как только речь заходит о «советском» Горьком, научный исследователь становится страстным публицистом. Этот феномен наблюдается во многих публикациях горьковедения, которое в советское время пользовалось фактически государственным авторитетом. Возмущенные реакции со стороны горьковедов вызвали критические публикации о Горьком перестроечного периода, причем не только полемика, но, по существу, каждая принципиальная критика «великого писателя» квалифицировалась как «развенчание», «клевета» или «нигилизм». Такое, часто лично окрашенное отношение к этой, казалось бы, второстепенной теме, объясняется тем, что в лице Горького, действительно, «развенчался» авторитет всего того, что сегодня называется «советской цивилизацией». Тем самым критика касалась (и касается дальше) не только государственного и общественного порядков, но и все формы жизни советского времени. Публичные дебаты на эту тему многими бывшими гражданами СССР понимаются как своего рода суд о ценности или бесценности их индивидуальных биографий. Актуальные аспекты данной проблемы обсуждаются на страницах нашего блога в записи «Антисоветчик – звучит гордо!»

Все авторы предлагаемого сборника статей в той или иной форме обсуждают деятельность Горького в последний период его жизни. В большинстве случаев у них наблюдается некое «особое» отношение к этой теме, которое выражается или в слишком осторожном подходе, либо, наоборот, в склонности к резким суждениям. Пример подхода первого типа находится в статье С.М. Демкиной «Горький и проблемы культуры в социологическом контексте ХХ века». Автор удерживается от всякого оценочного высказывания, а предоставляет слово Ромену Роллану, автору «Московского дневника» 1935 года. В качестве исходного пункта для дискуссии процитированное высказывание Роллена представляется очень показательным. Приведу несколько строк: «Я не говорю здесь о том, что всем известно: о его тяжкой и величественной роли главного надзирателя (без портфеля, но от этого не менее влиятельного) литературы, наук и искусств, воспитания, издательств. Никакой писатель не обладал такой властью, и Горький принял ее. Во время общественных церемоний его место рядом с членами правительства. Он один из первых в Советском государстве» (Вопросы литературы, 1989, № 5, 183-184). На первый взгляд это не больше, чем констатация факта. Но за ней скрывается сюжет глубокого драматизма, достойный мастера формата самого Горького. Читатели в течение двух десятилетий имели возможность познакомиться со многими эпизодами этого потенциального романа: смерть сына, отношения к коллегам-писателям из непримиримых лагерей (Фадеев и Пастернак), честный шпион-секретарь Крючков, дружеские отношения с Ягодой и одновременно с Бухариным и Каменевым, и над всем этим, как главная линия, крайне сложные отношения к Сталину, биографию которого он все-таки не написал. Вообще возможно ли было тому, кто «принял» такую власть, остаться верным тем принципам бережного и честного обхождения с людьми, которые по праву считались неотъемлемым свойством его характера? Автор статьи отказывается от комментария.

Больше смелости в обращении с данной темой показывает Наталья Примочкина, автор статьи «Антиномия «Восток-Запад» в мировоззрении и творчестве Горького». Исходя из тезисов статьи «Две души» (1915), где Горький впервые объявил себя страстным поборником активного, разумного Запада и врагом пассивного, мистического Востока, исследователь отмечает, что писатель по возврашении в Россию, очевидно, отказался от своего восторженного отношения к Западу и подверг тотальной критике все проявления «буржуазной культуры». Одновременно «Восток» потерял для него многое от своего враждебного характер, между прочим потому, что русское крестьянство вследствие индустриализации и коллективизации перестало угрожать существованию нового государства. «Возможно, в этом крылась одна из причин, побудивших писателя поддержать большевистские преобразования», - заявляет Примочкина, «несмотря на то, что русский народ заплатил за них миллионами загубленных судеб и жизней. Горький старался не замечать, что его родная страна все более отгораживается от Запада и его гуманистических ценностей, все более походит на ненавистные ему ранее восточные деспотии» (77). Добавляя сюжету «советского Горького» одну немаловажную линию, исследователь убедительно демонстрирует, что и на основе сочувственного и уважительного отношениия к Горькому можно и нужно указывать на проблематичные стороны его поведения. Склонность Горького к иллюзиям, «возвышающему обману» - один из повторяющихся мотивов в воспоминаниях современников.

Критику Горького совсем другой тональности предлагает О.В. Быстрова в статье «М. Горький и проблемы религии» являющейся резким осуждением непоправимого «безбожника» Горького, - неожиданный случай в ряду публикаций традиционного горьковедения. Исследователь присоединяется к суждению Ю.В. Зобнина, что у Горького и его эпохи «есть что развенчивать» (296) и исходит в своей критике с позиций Русской Православной Церкви и славянофильской традиции. В этой перспективе судьба Горького представляет катастрофу библейского масштаба. Жизнь Горького в Советской России Быстрова характеризует как «падение в бездну», и, очевидно, разделяет мнение И.Д. Сургучева, который (по поводу смерти писателя) сопоставил отношение писателя к советской власти с дьявольским искушением Христа в пустыне. Той же резко осуждающей тональностью отличаются приводимые автором слова философа Г. Федотова о горьковской «ненависти к Богу» и его «сомнительном гуманизме» (311). Аргументация исследователя производит впечатление, что здесь проходит как бы второе отлучение писателя от Церкви после известных (и в статье пересказанных) событий 1887 года в связи с попыткой самоубийства молодого Горького. Перед судом новых и старых авторитетов Церкви в пользу обвиняемого приводятся только сравнительно маргинальные черты биографии писателя, как, например, его восхищение глубиной Евангельского текста и высказывания о том, что ему иногда нравилось «бывать в церквах». Обсуждение «богоискательства» и «богостроительства» в творчестве Горького приносит мало нового и, по существу, ничего не изменяет в образе «безбожника».

Сужая понятие религии до отношения писателя к Церкви и ее догматике, автор статьи исключает из поля исследования многое из того, что обсуждалось в других публикациях и при дальнейшей разработке обещает интересные результаты в более широкой области религиозного сознания и религиозной мысли. Примеры находятся в других статьях предлагаемого сборника. Так, Е.Н. Никитин в статье «Горький и идея коллективизма» приводит интересные мысли Н.А. Бердяева и Б. Рассела о религиозном характере русского большевизма. Л.Н. Смирнова в статье «Евразийство в восприятии и осмыслении Горького» проводит различие между Горьким, публично признавшим себя атеистом, и человеком с более сложным отношением к Богу и религии. Автор ссылается на легенду, что Горький к концу «перешел в категорию сомневающихся» (130). С.М. Демкина цитирует реплику Л. Андреева в разговоре с Горьким, которая могла бы служить программой для изучения мысли и языка писателя: «Говоришь ты, как атеист, а думаешь, как верующий» (Г-25, 16, 320). Вне учреждений горьковедения на эту тему писали П. Басинский, Б. Парамонов и др. К сожалению, не вошли в научный обиход российского изучения Горького работы израильского исследователя М. Агурского, автора очень интересных идей о Горьком как «религиозной личностью», о близости его духовного мира к гностицизму и русскому сектантству. О фигуре Марины Зотовой в этом контексте хорошо писал А. Эткинд. Больше внимания в России заслужили бы и содержательные работы американского исследователя Айрин Мейзинг-Делич (Irene Masing-Delic), посвященные мифологизации собственной биографии (life creation) и теме смерти в творчестве писателя. При разработке темы религии вообще желательно было бы меньше рассказа и больше анализа, т.е. более тщательное проникновение в мир понятий и образов писателя вместо описаний биографических эпизодов.

Статья О.В. Быстровой может послужить побуждением к дискуссии об «актуальности» Горького, т.е. о месте его духовного мира в общественном сознании нынешних россиян. Автор статьи «прорабатывает» на материале Горького целый каталог мыслей, которые сегодня в господствующем мнении причисляются к самым высшим ценностям национальной идентичности – и оказывается, что Горький относится ко всем этим ценностям радикально отрицательно. Это касается авторитета Православной Церкви, включая такие фундаментальные идеи как апология терпения как главной добродетели в древнерусской житийной литературы; касается также традиции славянофильства и «знаменитой триады» Православие – Самодержавие – Народность, а кроме того и идеи «христианской монархии» и морального авторитета Николая II, и других мыслей того же направления. Критика с таких позиций не может не привести к осуждению безбожника и бунтаря против священных ценностей отечества, «рушителя» общественного порядка. Можно заключить, что Горький сегодня скорее на стороне тех, кто критически относится к возрождению этой традиции. «Ведь он обличал ту самую русскую жизнь, которую мы сегодня обожествляем под именем «национальной матрицы»», заявил писатель Дмитрий Быков в недавно вышедшей биографии «Был ли Горький?»

Вопрос «С кем Горький сегодня?», как все гипотетические вопросы такого рода, имеет свою привлекательность, но к серьезным результатам не приводит. Горький на всем протяжении истории его восприятия в особенной мере обратил на себя внимание всевозможных идеологов - ницшеанцев, марксистов, ленинистов-сталинистов, богоискателей, евразийцев и многих других. Но как носитель соответствующих лозунгов он никогда не удовлетворял потребности своих почитателей, писатель всегда оказывался «сомнительным» представителем данного направления, а в последний период своей жизни даже «сомнительным гуманистом». Это противоречивое отношение к писателю отражает двойственную натуру его личности. Отношения писателя к человеку, природе, церкви и религиозному чувству, демократии, революции и многим другим кардинальным проблемам отличаются противоречоречивостью и в течение его развития изменяются. Материалы обсуждаемой книги в разных областях подтверждают эту особенность горьковского творчества, в частности существенные расхождения в воззрениях публициста и результатами его творческой деятельности. Наглядные примеры приводятся в статье Н.Н. Примочкиной.

Новый этап изучения Горького, начиная с перестроечных времен, отличается от предыдущего тем, что горьковкая «противоречивость», «двойственность» или «многоликость» больше не считаетя недостатком его характера или даже «двурушничеством». В условиях свободы мнения и колебания вечных истин свойственная его творчеству открытость может считаться признаком эстетического качества. Над материалами Горького можно превосходно спорить. Известная потребность в дискуссии наблюдается и у авторов обсуждаемой книги, но она, как правило, не выражается в прямой ссылке на другие публикации. Высказываются разные мнения, но открытый спор о Горьком, по неписаным законам горьковедения, все еще избегается. По словам аннотации книги работами коллективного труда «создается целостная концепция мира и человека, характерная для Горького». А, может быть, такая концепция и не существует?

Категория: Спор о Горьком

ДОБАВИТЬ КОММЕНТАРИЙ

Комментарии можно оставлять через функцию КОНТАКТ.

Der unbekannte GorkiМаксим Горький

netceleration!

Начало страницы